Как ни готовься, все равно невозможно быть готовым к тому зрелищу, которое открывается глазам на станциях харьковского метро.
Мысль о том, что сотни людей месяцами живут на перроне глубоко под землей, сама по себе жутковата. И истории о жизни в этом импровизированном бомбоубежище давно составляют отдельную главу повествования о войне в Украине.
Когда спускаешься по ступенькам к станции, прочь от свежего воздуха и солнечного света, звуки города потихоньку исчезают, под одежду забирается холод, а в нос ударяет столько разных запахов одновременно, что поначалу сложно даже различить среди них отдельные.
Жирный сладкий запах разогретой еды смешивается с запахами холодной плесени, влажной никогда до конца не просыхающей плитки, пропотевшей одежды и грязных носков. Все это тяжело висит в неподвижном воздухе.
Люди лежат уже у дверей перед турникетами, сквозь которые раньше, пока метро еще работало, нужно было проходить к поездам. И на узких ступеньках, ведущих к перрону с рядами импровизированных койко-мест.
У всех, кто живет в метро, очень бледные, с отливом в желтизну, лица, и сальные волосы.
Абсолютно все горизонтальные поверхности на станции заняты – только в центре остается узкая дорожка для прохода. На матрасах, завернувшись в одеяла, лежат люди, на полу свалены пакеты с бутылками, одеждой и личными вещами, а все выступы, распределительные шкафы и билетные автоматы уставлены едой.
Всего здесь живет около 600 человек. Некоторые из них поднялись сейчас наверх, к солнечному свету, но большинство остается под землей и занимается в основном тем, чем обычно занимаются люди, когда долго чего-то ждут.
А именно: сидят, уткнувшись в экраны телефонов. Спят. Пытаются уснуть. Переговариваются шепотом. Косятся вокруг, но лишь изредка: здесь живут так тесно, что стараются без нужды друг на друга не смотреть. Все предпочитают оставаться в своем пузыре, держаться за тот кусок перрона, который изначально удалось отвоевать и занять своими матрасами, одеялами, пакетами, сумками и телами.
Редкие дети в вагонах
Тем, кто пришел раньше других, повезло занять места в вагонах поезда, который прибыл на станцию в феврале и так здесь и остался.
Поезд, жизнерадостно раскрашенный в сине-желтые цвета ФК «Металлист» и украшенный эмблемой клуба, стоит на платформе слева. В окнах виднеются шампуни, бутылки из-под газировки и зубная паста, и, если развести двери в стороны рукой, можно зайти внутрь вагона.
Самые удачливые спят на мягких сидениях. На полу лежат одеяла и пледы. С поручней, за которые раньше в переполненных вагонах в час пик держались пассажиры, теперь свисает одежда. Свет внутри тусклый и коричневатый, как в пещере, и здесь возможно хоть какое-то уединение, которого на перроне не найти.
И здесь же – огромная редкость в сегодняшнем Харькове – можно встретить детей.
Большинство харьковчан вывезли своих детей в более спокойные районы Украины или в соседние страны, подальше от бомбардировок. Так что после целого дня разъездов по бездетным городским улицам сложно удержаться и не таращиться удивленно на двоих темноволосых мальчиков, которые выглядывают в приоткрытую дверь вагона.
Они не отводят глаз, выходят на перрон и садятся рядом с мальчиком постарше, уткнувшись втроем в один телефон, но только на минутку. Затем младший из мальчиков тянется к большому серому коту, который царственно восседает на картонной коробке.
Кот милостиво позволяет почесать себя за ухом.
Три человека и кот на маленьком квадратике пола
Хозяин кота тем временем улыбается. Его длинный нос и черная шапка торчат над краем одеяла, а пара темных живых глаз внимательно следит за всем происходящим.
Большинство людей на станции отрицательно качают головой в ответ на предложение поговорить, но Андрей Дудкин не отказывается и по очереди представляет всех тех, кто составляет ему компанию на маленьком квадрате из одеял: уже знакомого нам кота Тихона, свою жену Катерину и ее мать Любу, которая вяжет красный свитер.
До войны Андрей был охранником на электростанции, а Катерина работала на макаронной фабрике.
Жили они все втроем в квартире в северной части Салтовки, недалеко от российских позиций. И в феврале, как только началась война, на их многоэтажку посыпались бомбы, ракеты и гранаты.
«Один самолет пролетел прямо над нашей крышей и выпустил бомбы, мы страшно перепугались и бросились на пол», – вспоминает Андрей.
Первые несколько ночей они спали в коридоре, на максимальном удалении от окон. Однако потом, когда бомбы начали все чаще попадать в окрестные дома, переместились в подвал, вместе с многочисленными оставшимися в Харькове соседями. Там было холодно и гадко, но все-таки безопаснее, чем в квартире.
«Но спустя неделю пришли полицейские и сказали, что оставаться в подвале слишком рискованно. И что нам нужно эвакуироваться, другого выхода нет. Оно и к лучшему, наверное, потому что моя теща – тот еще ходок, и не смогла бы убежать от бомб, если что…»
Люба поднимает глаза от вязания и говорит зятю, что нечего валить с больной головы на здоровую, виноваты тут скорее россияне, вот на них пусть и злится.
Они оба смеются, и Андрей продолжает свой рассказ, а Люба отыскивает нужную спицу среди своей внушительной коллекции, которую хранит в обрезанной пластиковой бутылке из-под «Кока-Колы».
Андрей побаивается ходить домой
В итоге они и очутились здесь, на станции метро – и сегодня ровно два месяца, как они тут живут.