«Это какой-то кошмар. Людей просто хоронили, как собак»

Владимир Криворучко слеп на правый глаз. Левым же он высматривает сейчас свою жену Галину, которая должна быть похоронена где-то здесь, за красно-белой сигнальной лентой, на оцепленной территории на окраине Изюма. Владимир полагает, что она лежит в могиле номер 39, но определить, где именно здесь 39-ая могила, не так-то просто.

Наскоро сбитые деревянные кресты с номерами, которыми отмечены захоронения, кое-где валяются на земле, а кое-где косо торчат из уже опустевших могил или просто лежат на охристо-желтых холмиках между высоких тонких сосен.

Невысокий худощавый Владимир, с седыми волосами и огрубевшим морщинистым лицом, сидит на скамейке и наблюдает за тем, как мужчины в белых защитных костюмах, резиновых сапогах и зеленых пластиковых перчатках вскапывают лопатами песчаную почву в нескольких метрах от него. Потом он закуривает и рассказывает, как Галина умерла.

Дело было в середине марта: после попадания российского снаряда их дом выгорел практически дотла, так что пришлось перебраться в подвал неподалеку. Там его жена, и без того уже ослабленная недавним инсультом, спустя каких-то пять дней умерла. Владимир винит в этом нехватку света и свежего воздуха в подвале: сам он, чтобы не замерзнуть, вынужден был спать под одеялом и двумя плащами.

Галину похоронили сначала в одном из городских парков, потому что передвигаться на дальние расстояния тогда было опасно. Позже, когда россияне оккупировали Изюм и обстановка стала поспокойнее, ее тело перенесли сюда, на окраину. Занимался этим не сам Владимир, а его сын с друзьями, поэтому-то он и не уверен теперь, где именно искать могилу жены.

За красно-белой сигнальной лентой мужчины в комбинезонах осторожно поднимают из раскопанной могилы очередное тело – серо-черные останки человека, одетого во что-то вроде клетчатой рубашки. Похоже, что руки трупа связаны спереди.

Даже одним глазом Владимир прекрасно видит, что и это тоже не Галина.

Дорога на Изюм

Несколькими часами ранее мы выехали из Харькова, второго по величине украинского города недалеко от российской границы, и взяли курс на Изюм, расположенный в 120 километрах к юго-востоку. Мы быстро оказываемся на тех территориях, которые украинская армия в ходе на удивление масштабного наступления освободила за последние недели. Это наступление некоторые эксперты считают поворотным пунктом в почти семимесячной войне.

Льет дождь, пока мы проезжаем по безлюдным деревням, мимо разрушенных домов и разбомбленных заправок. Огромной свиноферме по правую руку от нас досталось особенно.

Мы обгоняем колонны ревущей украинской военной техники, направляющейся к линии фронта, которая проходит сейчас в нескольких километрах к востоку от Изюма. Лавируем между обгоревшими останками легковых автомобилей и догоняем белый фургон с бросающейся в глаза маркировкой «200» – условным кодом, который показывает, что машина перевозит тела погибших солдат. На изрытом воронками асфальте часто попадаются гильзы и другие боеприпасы.

Мы объезжаем сгоревший корпус российского бронетранспортера с нарисованным на нем символом военной операции, большой белой буквой Z, и проезжаем мимо нескольких группок украинских солдат, которые курят у своих танков или натягивают на себя бронежилеты.

На последнем блокпосте перед Изюмом нам велят развернуться: полицейский сообщает, что прессу сегодня сюда не пускают. Пока мы пытаемся связаться по телефону с кем-то, кто мог бы помочь нам получить разрешение на въезд, один бородатый солдат, несколько лет назад потерявший левую руку в боях в Донбассе, рассказывает нам, что в лесу вокруг Изюма были замечены группы российских военных. Может быть, поэтому украинцы и не хотят, чтобы здесь крутились сейчас люди вроде нас.

Спустя полтора часа нас все-таки пропускают на территорию захоронения.

Так выглядит ад изнутри

Проехав еще несколько сотен метров после блокпоста, мы паркуем машину на опушке леса, проходим мимо брошенных российских окопов и наконец подходим к месту массового захоронения. Пригнувшись, мы подлезаем под ограждение – и в нос нам тут же ударяет вонь.

Это особый резкий и в то же время сладкий запах разлагающихся тел, тошнотворный смрад, который словно проникает во все поры кожи, забирается под одежду, кажется почти материальной субстанцией. Многие сотрудники аварийных служб носят респираторы, чтобы хоть как-то спастись от этого запаха, однако на судмедэкспертах, которые сидят на корточках у раскопанных могил, респираторов нет. Они давно привыкли к вони.

Сначала откомандированные сюда пожарные в белых комбинезонах выкапывают тела из неглубоких могил, в которых людей хоронили как есть, без гробов. Потом они подсовывают под останки специальные широкие ленты и пытаются поднять их на поверхность. Вытащить тело целиком бывает сложно, потому что все они находятся на той или иной стадии разложения.

Единственная женщина среди работающих на захоронении судмедэкспертов наклоняется над бесформенной гниющей массой из мяса и костей, лишь отчасти прикрытой той одеждой, в которую умерший или умершая был одет при жизни. Потом она поднимается и какое-то время просто стоит, глядя в воздух перед собой и утирая предплечьем пот со лба. Даже для профессионалов это задача не из легких.

Работа ведется в командах. У судмедэксперта есть двое помощников, которые делают записи и снимают видео в процессе. За ними следит представитель управления по расследованию военных преступлений Офиса генпрокурора Украины. После первичного осмотра каждое тело помещают в патологоанатомический мешок, и двое или трое пожарных относят его на край кладбища.

К моменту нашего прибытия здесь, в тени под деревьями, лежат семь таких мешков.

Большинство здесь - гражданские

«Моя тетя погибла от взрыва кассетной бомбы, еще в марте, когда за Изюм шли тяжелые бои», – рассказывает Николай, темноволосый молодой человек, который вместе с другими родственниками ждет у белого шатра на краю кладбища, где собирают информацию о погибших.

«Она умерла в больнице от потери крови. Завтра ей исполнилось бы 55 лет».

Где-то вдалеке с определенной периодичностью раздаются глухие взрывы – наверное, украинские военные подрывают российские мины или обстреливают снарядами российские позиции, сложно определить наверняка. В какой-то момент до нас доносится короткий артиллерийский залп, но никто из военных и полицейских на кладбище не обращает на это никакого внимания.

Молодая женщина с покрасневшими глазами говорит, что ищет отца – тот был военным и исчез еще в марте. В нескольких метрах от нее стоит Юрий Гомон, мужчина лет сорока с лишним – его девушка сидит в шатре и рассказывает о своей сестре, Светлане, которую в начале апреля убило осколком снаряда, когда она вышла в магазин.

«Так она у них там больше суток и пролежала посреди улицы», – говорит Юрий. Никто не отваживался выйти из укрытия, чтобы забрать тело.

Он рассказывает, как две недели назад российские военные приказали всем жителям Изюма сидеть по домам, чтобы никто не видел, как солдаты спешно рассаживаются по боевым машинам и украденным легковушкам, удирая от наступающих украинцев. Кроме того, россияне заблокировали все линии связи, чтобы никто не мог сообщить о том, что они спасаются бегством.

«Предварительно они разграбили оставленные дома, вынесли оттуда все ценное. Россияне мне просто омерзительны», – говорит Юрий Гомон и добавляет: – «Ладно, по крайней мере мы теперь нашли Светлану, так что можем похоронить ее по-человечески».

До войны население Изюма составляло около 50 тысяч человек. Более двух третей из них бежали из города после российского нападения. Сколько мирных жителей погибло с начала войны, трудно сказать с уверенностью: только здесь, среди деревьев, на данный момент обнаружено 445 могил, в каждой из которых находится как минимум по одному телу. В массовом захоронении неподалеку были найдены тела 17 украинских военных, которые уже увезли на экспертизу.

«Кроме того, существуют наверняка и другие массовые захоронения», – полагает Александр Мартыш, крупный мужчина в черной форме, возглавляющий отдел харьковской полиции по расследованию предполагаемых военных преступлений России в регионе. Сотрудники отдела нашли также шесть помещений для пыток, одно из которых было оборудовано в полицейском участке города Изюм.

«Большинство здесь – гражданские. Мужчины, женщины и дети», – говорит Мартыш и кивает на длинные ряды одиночных могил.

«Некоторые из них умерли естественной смертью, но многие были застрелены, или зарезаны, или убиты осколками снарядов. Мы находили тела со связанными за спиной руками или веревкой на шее, трупы женщин с увечьями в области таза и следами изнасилования».

Все эксгумированные тела доставляют затем в харьковский морг, где проводится вскрытие, которое должно дать более точное представление о предполагаемых российских военных преступлениях.

Хоронили, как собак

Несмотря на то, что у могил работают как минимум 50 человек, вокруг царит удивительная тишина. Каждый знает, в чем именно заключается его задача. Все, что нужно сказать, говорится приглушенным голосом, иногда хватает и просто взгляда. Один из пожарных вдруг откладывает в сторону лопату и забегает за белый шатер, где его рвет.

Другой пожарный опускается на скамейку рядом с полуслепым Владимиром Криворучко, стягивает с лица респиратор и какое-то время тупо смотрит в землю.

Владимир, не обращая внимания на потрясенного пожарного, рассказывает, что к нему самому российские военные вообще-то относились с уважением. Понятно, что были среди них и «нелюди», но в основном создавалось впечатление, что у большинства нет никакого желания участвовать в этой войне.

«Большинство горожан прятались по подвалам, я был чуть ли не единственным, кто выходит на улицу. Однажды на скамейку рядом со мной сели трое солдат и сказали, что воюют только потому, что их заставляют».

Одну женщину из соседнего дома убили в тот же день, что и его жену Галину, продолжает Владимир. Она, наверное, лежит в могиле номер 41. Он закуривает очередную сигарету, угрюмо окидывает взглядом могилы и говорит:

«Это какой-то кошмар. Людей просто хоронили, как собак».

В противоположном углу кладбища двое мужчин в белых комбинезонах достают из земли мужское тело и бережно опускают его на край могилы. На трупе армейские ботинки, а его форменные камуфляжные штаны, похоже, спущены до колен. В лице его трудно различить человеческие черты.

Судмедэксперт, крепкий мужчина с окладистой бородой, выуживает из кармана трупа какие-то документы и кладет их на землю рядом с телом. Нет сомнений, что тело принадлежит украинскому военному. Потом судмедэксперт аккуратно стряхивает песок со сложенных впереди рук солдата. Здесь тоже никаких сомнений быть не может: руки связаны чем-то вроде кожаного ремня.

К тому моменту, как мы провели у массового захоронения неполных три часа, у белого шатра лежали уже 25 патологоанатомических мешков.